Philips AL 3453 Mono с Ростроповичем и Рихтером — это запись, где важно не эффектное стерео-пространство, а плотность жеста и ощущение запредельного внутреннего давления. В моно это закономерно: два титана не разбросаны по панораме, а стоят перед вами единым, несокрушимым блоком.
Сегодня ко мне в руки попал особенный экземпляр — «Property Of BBC Gramophone Library».
Библиотека ВВС никогда не покупала пластинки в магазине за углом. Они получали так называемые promotional copies — экземпляры из самых первых партий, отправленные лейблом для трансляции. Для звука это значит одно: Early Stamper. Пластинка отпечатана со свежей матрицы, которая еще способна передать мельчайшие детали атаки смычка Ростроповича и затухания педали Рихтера. К концу тиража эти нюансы стираются, но у меня в руках «горячая» копия, звук которой максимально приближен к мастер-ленте.
Пластинки ВВС — это рабочие лошадки. Их не ставили на полку пылиться, их ставили в эфир. В те годы на ВВС работали тяжелыми тонармами (вроде 12-дюймовых SME) и жесткими головками (Ortofon, Decca). Винил не щадили, но его понимали. Я, естественно, проверил начало треков. Диджеи часто делали «cueing» — опускали иглу и прокручивали пластинку, чтобы поймать точное вступление. Легкий «песочек» в первых 3–5 секундах, сменяющийся кристально чистым звуком — это не дефект. Это шрамы службы. Это простительно. Это я услашал. С точки зрения психологии коллекционирования, этот штамп ВВС придает предмету ауру власти. Представьте: именно этот кусок винила крутился на вертушке Garrard 301 в лондонской студии, и именно этот сигнал уходил в приемники миллионов слушателей. Это был эталон, по которому нация слышала Бетховена. В этом экземпляре живет напряжение эфира, и настоящий аудио маньяк (как я)знает: такая пластинка переиграет любой магазинный «Mint», потому что в ней есть дух времени.
Теперь о самой записи. Этот цикл создавался в двух «святых местах», что и определило его характер.
Здесь нет сухой студии, обитой глухим войлоком. Часть сонат записана в Вене, в Musikverein. Его акустика считается эталонной: деревянный пол, пустота под сценой, работающая как резонатор скрипки. Звук здесь «дышит», у него есть естественный, благородный шлейф.
Первые же две сонаты писались в Лондоне, в Walthamstow Assembly Hall(излюбленное место Philips и Decca). Огромный объем воздуха, где инженеры ловили баланс прямого сигнала и отражений. В моно это критически важно: именно естественная реверберация создает глубину, не давая инструментам слипнуться в кашу.
Техническая сторона завораживает.
Святослав Рихтер играет на Steinway & Sons Model D-274 это не звонкий «американец», а гамбургский инструмент того времени — с мощным, глубоким басом и «матовым» верхом. Рихтер ненавидел лишний звон, ему нужен был фундамент. И я слышу этот тяжелый, темный корпус.
Мстислав Ростропович в тот период играл на инструменте Storioni (знаменитый Страдивари «Дюпор» появится у него позже, в 1974-м). Виолончель звучит с характерной итальянской «хрипотцой» на атаке и невероятной певучестью в верхах. Микрофоны поймали не только струну, но и «деревянный» резонанс деки.
Звуковой тракт той эпохи — это гимн аналогу. Микрофоны Neumann U47 (Tube) с капсюлем М7 давали ту самую плотную, телесную середину. Иногда аккуратно подмешивали M49 или AKG C12 для детальности. Никаких транзисторов, только лампа. Магнитофоны Philips PRO или Studer С37, лента AGFA/BASF с толстым слоем оксида — всё это обеспечивало естественную компрессию. Лента «съедала» пики, делая динамику Рихтера мягкой, но сокрушительной. А нарезка лакера велась специализированными моно-головками (lateral cut), что и дало звуку эту невероятную монолитность.
Прослушивание.
Я поставил этот винил на топовый картридже Air Tight PC-1 Mono. Выбор головки здесь — решающий фактор. Моно-звучание убрало «воздух» разлуки между музыкантами. В стерео они сидят порознь, но через Air Tight они слились в единый организм. Я услышал не «виолончель слева, рояль по центру», а чудовищный сплав двух энергий. Это звучит так, будто Рихтер и Ростропович играют внутри моей головы, прямо в лобной доле. Звук стал пугающе плотным, осязаемым, как кусок гранита. Психологически это похоже на диалог двух волевых фигур, двух центров тяжести. Напряжение здесь не изображено, оно реально. Сонаты Бетховена — это вопрос равенства голосов. И здесь равенство не дипломатическое, а боевое.
Звук мускулистый, теплый, аналоговый и абсолютно бескомпромиссный. Если вам посчастливится найти оригинал — приготовьтесь. Это будет не легкая прогулка по Вене, а сеанс глубокого психоанализа, где Бетховен вскроет ваши эмоции без анестезии.