Выходные сгорели дотла, оставив после себя только гул в голове и размазанные огни ночных фонарей на лобовом стекле. Я мотался к клиенту — вез пару пластинок и вот этот эксклюзив. Я застрял у него допоздна, откупорили бутылку, выпили и послушали. И нас просто размазало по стенам. Посмотрите на этот конверт «Waiter, Make Mine Blues». Американский моно-первопресс 1960 года с тяжелым черным «Т-образным» лейблом и глубокой канавкой. На обложке — Анита в длинных белых оперных перчатках. Перед ней недопитый бокал мартини и тлеющая в пепельнице сигарета, а смотрит она прямо сквозь объектив так, будто знает все твои грязные секреты.
Но на этом экземпляре есть кое-что, от чего у любого нормального человека перехватывает дыхание. Прямо поверх обложки — пожелтевший листок бумаги. Оригинал! Призрак из нью-йоркского подвала. Рукописный сет-лист от 1 октября 1961 года: «Воскресный джазовый дневной концерт. Анита О’Дэй в Village Vanguard». Вы только вчитайтесь в имена парней, которые прикрывали ей спину в тот воскресный полдень, они нацарапаны тут же, сбоку: Эл Хит на барабанах, Боб Картер на басу и сам Бобби Тиммонс за пианино (парень, написавший «Moanin’», такой же проклятый торчок и гений, который сгорит от цирроза в тридцать восемь!). Вокруг разбросаны боеприпасы на тот вечер: «Avalon», «Nightingale Sang in Berk. Sq.», «Foggy Day in London Town», «What Is This Thing Called Love», а сбоку вертикально ее убойная обойма из «Tea 4 Two», «Sweet Ga. Brown», «Tenderly» и «Anita’s Blues». И прямо поверх названий песен — размашистый росчерк человека, сидевшего за соседним столиком со стаканом в руке: «So nice to talk with you — Your friend, Anita O’Day» («Было так приятно поболтать с тобой — Твой друг, Анита О’Дэй»).
«Твой друг, Анита»! Господи Иисусе… Эта женщина прошла через такой ад, от которого Игги Поп забился бы в угол и заплакал. Героин, тюрьма, выкидыши, разборки с копами, алкоголь, который лился рекой, и даже клиническая смерть. И вся эта грязь, вся эта боль, вся эта невыносимая тяжесть бытия спрессована вот в этом куске черного винила.
И вот Verve Records, этот конвейер по производству джазового глянца, решает выпустить альбом Аниты О’Дэй. Моно — это бетонная стена звука. В этой единственной, глубокой, черной канавке весь оркестр Расса Гарсии и голос Аниты спрессованы в единый, клаустрофобный, пульсирующий ком. Когда игла падает на винил, ты не слышишь сцену. Ты слышишь, как на тебя надвигается товарный поезд. Этот звук не обволакивает, он берет тебя за горло в темной подворотне. Продюсеры наняли оркестр Расса Гарсии. О, Расс Гарсия был гением, никто не спорит. Он написал для этого альбома аранжировки, которые звучат как шелк, как миллион долларов, как самые дорогие похороны на Манхэттене. Струнные текут, как расплавленное золото. Духовые мягкие, как подушка в пятизвездочном отеле. Они пытались создать для Аниты идеальную клетку. Они хотели завернуть эту дикую, исколотую, отсидевшую в тюрьме уличную кошку в соболя и заставить ее мурлыкать для покупателей из пригорода. На заднике конверта маститый критик Леонард Фезер даже накатал прилизанную заметку, где на полном серьезе возмущается, что голос Аниты смеют называть «хриплым»! Они из кожи вон лезли, чтобы сделать ее приличной. Оркестр на этой пластинке — это общество. Это копы, это судьи, это идеальные домохозяйки. Это декорация нормальной жизни.
И вот в эту идеальную, стерильную музыкальную гостиную вваливается Анита. И вот тут начинается пизд@ц. От которого волосы встают дыбом на затылке. Анита не пытается перекричать оркестр. Она не пытается вписаться в него. Она его саботирует. Когда она открывает рот, ты слышишь не голос поп-дивы. Ты слышишь пепел. Ее тембр — это наждачная бумага, которая сдирает позолоту с этих великолепных аранжировок (выкуси, Леонард Фезер!). Оркестр Гарсии играет идеально ровно, как гребаный швейцарский хронометр. А Анита… она просто отказывается жить в их времени. Она тащится позади бита. Она растягивает слова так, будто находится под седативными, заставляя весь этот гребаный многолюдный оркестр висеть в воздухе, ожидая, когда же она соизволит выплюнуть следующую ноту. А иногда, наоборот, она бросается вперед, опережая их, убегая от них, как от копов во время облавы. Оркестр играет про любовь и красивую грусть, а она поет про экзистенциальную пустоту, про смерть, про то, что внутри нее ничего не осталось, кроме черной дыры, — даже когда она по кусочкам, по слогам ломает хребет слову «why» в финальной «Good-bye».
На этом издании вокал Аниты выведен на передний план с такой пугающей интимностью, что у тебя по спине побегут мурашки. Средние частоты здесь настолько богатые, «мясистые» и осязаемые, что ты буквально слышишь физиологию ее пения — кстати, в юности какой-то мясник-хирург при удалении гланд случайно отхватил ей язычок в горле, она физически не могла петь вибрато, как все эти пай-девочки, и превратила свое увечье в кастет! Ты слышишь, как она вдыхает воздух, ты чувствуешь влагу на ее губах, ты улавливаешь эту фирменную, легкую хрипотцу, этот тембр, мать его, который трется о твои барабанные перепонки, как дорогой шелк об обнаженную кожу. Она не поет где-то там, за стеклом студии. Благодаря этому моно-миксу создается абсолютная иллюзия, что она сидит в полумраке прямо на ручке твоего кресла, стряхивает пепел и шепчет этот блюз лично тебе — точно так же, как шептала тому счастливчику за столиком в Village Vanguard в октябре 61-го. Звучание этого первого моно-пресса — это густой, темный, опьяняющий нектар. Оно теплое, невероятно сфокусированное и дьявольски интимное. Этот звук не пытается поразить тебя спецэффектами, он просто берет тебя за горло своей честностью и телесностью. Налей себе вискаря без льда, выключи весь свет в доме, оставь только тусклую лампу над проигрывателем. Поставь эту пластинку. И ты поймешь, что такое настоящий музыкальный оргазм образца 1960 года! Magnifico!
P.S. Она умерла 23 ноября 2006 года. Ей было восемьдесят семь! Эта женщина, чьи вены напоминали дорожную карту Нью-Йорка, чье тело было изрезано и отравлено всем дерьмом, которое только мог предложить XX век, пережила их всех. Она пережила Паркера, который сгорел в 34 года, Билли Холидей, которую копы приковали наручниками к больничной койке, когда она умирала в 44, пережила того самого Бобби Тиммонса со своей бумажки. Она пережила тех корпоративных менеджеров из Verve Records, которые писали ее. Она пережила копов, которые ее сажали, и судей, которые ее судили! Они все давно сгнили в своих аккуратных пригородных могилах, а Анита всё еще ходила по этой земле! Она пела в семидесятых, восьмидесятых, девяностых. Свой последний альбом она записала, когда ей было за восемьдесят, и знаете, как она его назвала?! «Indestructible!» — «НЕСОКРУШИМАЯ!»
Как она умерла? Никакой романтики. Никакого рок-н-ролльного передоза. Никакой трагедии в темном переулке. Она умерла в Лос-Анджелесе, в реабилитационном центре для престарелых. Она восстанавливалась после пневмонии, лежала в кровати, и ее сердце просто остановилось во сне. Это был День Благодарения. Она ушла в тот день, когда вся эта лицемерная, одноэтажная Америка сидела за столом и жрала свою чертову индейку. Анита просто закрыла глаза и позволила часам остановиться. Ей больше не нужно было бежать позади ритма или впереди него. Она наконец-то вышла из игры и выиграла. Она взяла самые дерьмовые карты, которые только могла сдать жизнь, сыграла ими в покер с Дьяволом, забрала банк, купила на эти деньги выпивку и ушла из казино только тогда, когда ей стало скучно.



