Сегодня я извлекаю из конверта нечто совершенно особенное. Пластинка, которую я держу в руках — это живая история, прорвавшаяся сквозь «Железный занавес» на излете 50-х. Перед вами британский первопресс великих советских записей: Parlophone-Odeon PMA 1043. Благородные золотые буквы на глубоком темно-бордовом фоне (Maroon & Gold label), тяжеленный, увесистый винил, отпрессованный на легендарном заводе EMI в Хейсе, самые первые матрицы XSOVX 51-1N / 52-1N и рельефный налоговый штамп XT у шпинделя (маркер 1957–1958 годов). Буква 1N у EMI означает самый первый лаковый мастер (First Mother / First Cut), нарезанный британскими инженерами с советской магнитной ленты!
Почему у меня слегка дрожат руки, когда я опускаю на неё иглу? Потому что на второй стороне за роялем сидит сам Дмитрий Дмитриевич Шостакович. И это один из последних документов эпохи, где мы слышим его игру вживую, совсем скоро прогрессирующий недуг правой руки навсегда заставит его закрыть крышку рояля для публики.
Происхождение: «Recordings from the U.S.S.R.»
Серия PMA у британского Parlophone — это уникальный культурный феномен времен оттепели. Во второй половине 50-х годов гигант EMI лицензировал лучшие советские студийные ленты через «Международную книгу», чтобы выпустить их на Западе. И это, господа, лучшее из двух миров: неистовая, оголенная энергия советской исполнительской школы, запечатанная в безупречную тишину британской виниловой массы. Советские «апрелевские» пластинки тех лет часто песочили и шумели, но инженеры в Хейсе умели делать бархатную тишину.
Записи были сделаны в Москве в 1956–1957 годах. И хотя на лицевой стороне конверта в уголке скромно стоит штамп со звездой «Recordings from the U.S.S.R.», мы-то знаем адрес этого волшебства: ГДРЗ (Государственный дом радиовещания и звукозаписи) на улице Качалова. Это советский аналог Abbey Road — монументальное здание с огромными тон-ателье, где акустика просчитывалась с имперским размахом. Представьте себе этот зал: натертый паркет, тяжелые бархатные портьеры, запах канифоли, разогретых радиоламп и дешевого папиросного табака «Герцеговина Флор» или «Беломор» (Дмитрий Дмитриевич, как известно, курил много, жадно и нервно).
В 1957 году у 30-летнего Славы Ростроповича еще не было его знаменитого Страдивари «Дюпор» (он приобретет его только в 1974-м). На этой записи в его руках рычит инструмент работы кремонского мастера Лоренцо Сториони конца XVIII века. Виолончели Сториони славятся своим мощным, немного грубоватым, брутальным «мужским» тембром.
Сторона 2: Соната Шостаковича для виолончели и фортепиано ре минор (Op. 40) Исполняют: Мстислав Ростропович (виолончель) и Дмитрий Шостакович (фортепиано).
Начнем со второй стороны, потому что именно здесь происходит главное таинство. Слышать, как автор аккомпанирует собственному сочинению — редкая привилегия. Но слышать Шостаковича…
Дмитрий Дмитриевич никогда не был пианистом-романтиком в привычном смысле слова он использовал рояль как сухой, графичный, почти ударный инструмент. Его пальцевая атака острая, колючая, гипнотически точная. На записи слышно, что советские звукорежиссеры поставили микрофоны довольно близко к деке: отчетливо слышна деревянная механика удара молоточков. Молодой Ростропович полон лирики и бурлящего огня, его Сториони пытается широко «петь», но рояль Шостаковича держит его в стальных ежовых рукавицах темпа. Когда композитор играет сам — вопросов «как это должно звучать на самом деле» больше не остается. Это не интерпретация, это первоисточник. Кажется, что Шостакович сидит в двух метрах от твоих колонок в прокуренной студии на улице Качалова.
Кстати, на обороте конверта британский критик Малькольм Рэймент в своей аннотации 1958 года оставил потрясающий исторический шпильку. Он напоминает английскому слушателю, что Соната Op. 40 была написана в 1934 году накануне разгрома оперы «Леди Макбет Мценского уезда», когда советская цензура затравила Шостаковича за «формализм». Рэймент язвительно замечает: «Советские критики далеко не все из которых вообще имели отношение к музыке! — признали эту Сонату неудовлетворительной. Но времена, к счастью, изменились: сегодня Соната звучит постоянно, а вот те критики — замолчали». Также Рэймент обращает внимание на невероятное скерцо во второй части: там Ростропович выдает такую запредельную акробатику и фантастические глиссандо флажолетами на двух верхних струнах в духе кавказского танца, что партию виолончели в нотах пришлось печатать сразу на двух нотных станах!
Сторона 1: Концерт Шумана для виолончели с оркестром ля минор (Op. 129) Исполняют: Мстислав Ростропович и Симфонический оркестр Московской государственной филармонии п/у Самуила Самосуда.
Переворачиваем диск и попадаем в самое сердце сумрачного немецкого романтизма. Концерт Шумана (написанный в 1850 году, незадолго до душевного слома композитора) — вещь интимная, странная, неудобная. Как гласит заметка на нашем конверте, в XIX веке даже великий скрипач Йозеф Иоахим считал этот концерт настолько неблагодарным для солиста, что препятствовал его публикации, полагая, будто он лишь «навредит репутации Шумана»! Но Ростропович играет здесь так, словно от каждого движения смычка зависит его жизнь. Его тон густой, обволакивающий, с тем самым фирменным широким вибрато. А за пультом стоит Самуил Самосуд — живая глыба, легендарный худрук Большого театра (человек, который первым дирижировал и «Леди Макбет», и Седьмой «Ленинградской» симфонией Шостаковича!). Самосуд ведет оркестр старой имперской школой: массивно, сурово, без лишней сентиментальности.
Звук и прессинг
Это честное, полнокровное моно 1957 года. По советской традиции тех лет солист выдвинут далеко вперед — виолончель буквально материализуется посреди комнаты в натуральную величину. Слышно всё: как канифольный волос смычка со скрипом вгрызается в жильную струну, как дышит Ростропович на фортиссимо. При этом английская масса Parlophone поразительно тихая. Несмотря на специфику советской магнитной ленты середины 50-х (оркестр в Шумане записан чуть глуховато и темно), британский мастеринг вытянул из исходника максимум тембрального богатства. Здесь нет искусственного аудиофильского «воздуха» и искрящихся верхов, как на стереофонических Decca SXL, но есть пугающая телесность, густая «ламповая» середина и дыхание живых титанов.